Неточные совпадения
Княгиня шла впереди нас с
мужем Веры и ничего не видала: но нас могли видеть гуляющие
больные, самые любопытные сплетники из всех любопытных, и я быстро освободил свою руку от ее страстного пожатия.
— Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по
мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется,
больная… Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своей выразительностию.
Долго спрашивал ее
муж, долго передавала она, как
больная врачу, симптомы грусти, высказывала все глухие вопросы, рисовала ему смятение души и потом — как исчезал этот мираж — все, все, что могла припомнить, заметить.
— Нет, двое детей со мной, от покойного
мужа: мальчик по восьмому году да девочка по шестому, — довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней стало поживее, — еще бабушка наша,
больная, еле ходит, и то в церковь только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги стали отекать. И в церкви-то все больше сидит на ступеньке. Вот и только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
Потом Юрия Мелединского — знаете,
больного? — жена узнала про этого Landau и взяла его к
мужу.
— Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть
больною, или быть другом, товарищем своего
мужа, всё равно
мужа, — умышленно поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на
мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату
больного и, неторопливо повернувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла к одру
больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, неоскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
Самгин чувствовал, что эта большеглазая девица не верит ему, испытывает его. Непонятно было ее отношение к сводному брату; слишком часто и тревожно останавливались неприятные глаза Татьяны на лице Алексея, — так следит жена за
мужем с
больным сердцем или склонным к неожиданным поступкам, так наблюдают за человеком, которого хотят, но не могут понять.
— Ну, и отработаю, отпусти корову-то, не мори голодом, — злобно прокричала она. — И так ни дня ни ночи отдыха нет. Свекровь
больная.
Муж закатился. Одна поспеваю во все концы, а силы нет. Подавись ты отработкой своей.
…Прошли недели две.
Мужу было все хуже и хуже, в половину десятого он просил гостей удаляться, слабость, худоба и боль возрастали. Одним вечером, часов в девять, я простился с
больным. Р. пошла меня проводить. В гостиной полный месяц стлал по полу три косые бледно-фиолетовые полосы. Я открыл окно, воздух был чист и свеж, меня так им и обдало.
На другой день утром я получил от соседки записку; это была первая записка от нее. Она очень вежливо и осторожно уведомляла меня, что
муж ее недоволен тем, что она мне предложила сделать портрет, просила снисхождения к капризам
больного, говорила, что его надобно щадить, и в заключение предлагала сделать портрет в другой день, не говоря об этом
мужу, — чтоб его не беспокоить.
Муж почти не выходил из комнаты; это был сухой, черствый старик, чиновник с притязанием на помещичество, раздражительный, как все
больные и как почти все люди, потерявшие состояние.
Я отправился к ним. В этот день
мужу было легче, хотя на новой квартире он уже не вставал с постели; я был монтирован, [возбужден, взвинчен (от фр. être monté).] дурачился, сыпал остротами, рассказывал всякий вздор, морил
больного со смеху и, разумеется, все это для того, чтоб заглушить ее и мое смущение. Сверх того, я чувствовал, что смех этот увлекает и пьянит ее.
В 1851 году я был проездом в Берне. Прямо из почтовой кареты я отправился к Фогтову отцу с письмом сына. Он был в университете. Меня встретила его жена, радушная, веселая, чрезвычайно умная старушка; она меня приняла как друга своего сына и тотчас повела показывать его портрет.
Мужа она не ждала ранее шести часов; мне его очень хотелось видеть, я возвратился, но он уже уехал на какую-то консультацию к
больному.
[Жена Невельского, Екатерина Ивановна, когда ехала из России к
мужу, сделала верхом 1100 верст в 23 дня, будучи
больною, по топким болотам и диким гористым тайгам и ледникам охотского тракта.
— Это
муж Прасковьи Ивановны, — рекомендовал доктор, считая пульс у
больного. — Вот что делает водочка, а какой был богатырь!
Еще при первых словах отца Прасковья Патаповна молча вышла из горницы
больной матери. Пришла к себе и прямо на постель. Раскидалась, разметалась на ней дочь осиповского тысячника, закрыла глаза, а сама думает: «Хоть бы Васька пришел, каков ни есть, а все-таки
муж!»
Через несколько недель после того, как она осталась вдовой, у нее родилась дочь Клавденька, на которую она перенесла свою страстную любовь к
мужу. Но
больное сердце не забывало, и появление на свет дочери не умиротворило, а только еще глубже растравило свежую рану. Степанида Михайловна долгое время тосковала и наконец стала искать забвения…
— Долго, доктор, протянется ее болезнь? — спросил меня в передней
муж больной.
Больной было очень плохо; она жаловалась на тянущие боли в груди и животе, лицо ее было бело, того трудно описуемого вида, который мало-мальски привычному глазу с несомненностью говорит о быстро и неотвратимо приближающемся параличе сердца. Я предупредил
мужа, что опасность очень велика. Пробыв у
больной три часа, я уехал, так как у меня был другой трудный
больной, которого было необходимо посетить. При Стариковой я оставил опытную фельдшерицу.
Муж больной, состоятельный человек, вместо уплаты гонорара, предъявил иск к врачу в 10 000 франков за причиненный якобы вред здоровью его жены.
Однажды, в четыре часа утра, ко мне позвонился
муж больной. Он сообщил, что у
больной неожиданно появились сильные боли в животе и рвота. Мы сейчас же поехали. Была метель; санки быстро мчались по пустынным улицам.
Но раз у
больной нарыв печени, то необходима операция (в клинике это так легко сказать!). Я стал уговаривать
мужа поместить жену в больницу, я говорил ему, что положение крайне серьезно, что у
больной — нарыв во внутренностях и что если он вскроется в брюшную полость, то смерть неминуема.
Муж долго колебался, но, наконец, внял моим убеждениям и свез жену в больницу.
Теперь мне тяжело было идти к ним, тяжело было осматривать сосредоточенно молчащую
больную и делать распоряжения
мужу, который выслушивал меня, стараясь не смотреть в глаза.
— У
мужа, доктор, явилось во рту какое-то осложнение, — сообщила мне жена
больного при следующем моем визите.
Больная, наконец, выздоровела. Мы простились наружно очень хорошо; но, когда, неделю спустя, я встретился с
мужем в фойе театра, он вдруг сделал озабоченное лицо и, отвернувшись, быстро прошел мимо, как будто не заметив меня.
Недавно лечил я одну молодую женщину, жену чиновника.
Муж ее, с нервным, интеллигентным лицом, с странно-тонким голосом, перепуганный, приехал за мною и сообщил, что у жены его, кажется, дифтерит. Я осмотрел
больную. У нее оказалась фолликулярная жаба.
И
муж, и жена относились ко мне с тем милым доверием, которое так дорого врачу и так поднимает его дух; каждое мое назначение они исполняли с серьезною, почти благоговейною аккуратностью и тщательностью.
Больная пять дней сильно страдала, с трудом могла раскрывать рот и глотать. После сделанных мною насечек опухоль опала,
больная стала быстро поправляться, но остались мускульные боли в обеих сторонах шеи. Я приступил к легкому массажу шеи.
Дом был весь занят, — съехались все тетушки с своими
мужьями; в комнате Татьяны Степановны жила Ерлыкина с двумя дочерьми; Иван Петрович Каратаев и Ерлыкин спали где-то в столярной, а остальные три тетушки помещались в комнате бабушки, рядом с горницей
больного дедушки.
— Уберите лампадки из спальни навсегда! — обратился врач к стоявшему сзади него
мужу больной.
— Вы пришли… это хорошо… не как доктор… а как будущий ее
муж! — слабым голосом проговорил
больной и повел уже затуманившимся взглядом в сторону дочери. — Как доктор… не надо… умираю…
Муж больной созвал наконец большой консилиум, на который был приглашен и знаменитый диагност.
Все петербургские «светила медицинского мира» перебывали у постели
больного и продолжали ежедневно посещать его, но не могли сказать ничего утешительного княгине, откровенно заявляя, что исход болезни ее
мужа несомненно смертельный, и лишь можно поддерживать, и то сравнительно недолгое время, угасающую жизнь.
Больной хочется чего-нибудь, хочется, — но она скрывает, чтоб не увеличить горести
мужа, а тот догадывается и тоже скрывает, боясь, что придется отказать ей…
— Третьего дня
муж уезжал на практику и, как рассказывал мне, был у весьма интересного
больного: вообразите, дворянин, статский советник и принадлежит к секте хлыстов!
Те, с своей стороны, предложили Егору Егорычу, не пожелает ли он полечиться молоком; тот согласился, но через неделю же его постигнуло такое желудочное расстройство, что Сусанна Николаевна испугалась даже за жизнь
мужа, а Терхов поскакал в Баден и привез оттуда настоящего врача, не специалиста, который, внимательно исследовав
больного, объявил, что у Егора Егорыча чахотка и что если желают его поддержать, то предприняли бы морское путешествие, каковое, конечно, Марфины в сопровождении того же Терхова предприняли, начав его с Средиземного моря; но когда корабль перешел в Атлантический океан, то вблизи Бордо (странное стечение обстоятельств), — вблизи этого города, где некогда возникла ложа мартинистов, Егор Егорыч скончался.
Gnadige Frau между тем об этих разговорах и объяснениях с прелестным существом в непродолжительном времени сообщила своему
мужу, который обыкновенно являлся домой только спать; целые же дни он возился в больнице, объезжал соседние деревни, из которых доходил до него слух, что там много
больных, лечил даже у крестьян лошадей, коров, и когда он таким образом возвратился однажды домой и, выпив своей любимой водочки, принялся ужинать, то gnadige Frau подсела к нему.
В то утро, которое я буду теперь описывать, в хаотическом доме было несколько потише, потому что старуха, как и заранее предполагала, уехала с двумя младшими дочерьми на панихиду по
муже, а Людмила, сказавшись
больной, сидела в своей комнате с Ченцовым: он прямо от дяди проехал к Рыжовым. Дверь в комнату была несколько притворена. Но прибыл Антип Ильич и вошел в совершенно пустую переднюю. Он кашлянул раз, два; наконец к нему выглянула одна из горничных.
Конечно, Миропа Дмитриевна, по своей практичности, втайне думала, что Аггею Никитичу прежде всего следовало заняться своей службой, но она этого не высказала и намерена была потом внушить ему, а если бы он не внял ей, то она, — что мы отчасти знаем, — предполагала сама вникнуть в его службу и извлечь из нее всевозможные выгоды, столь необходимые для семейных людей, тем более, что Миропа Дмитриевна питала полную надежду иметь с Аггеем Никитичем детей, так как он не чета ее первому
мужу, который был изранен и весь
больной.
— Милый юноша, — сказал Егор Егорыч Пьеру, — несчастная Лябьева желает повидаться с
мужем… Я сижу совсем
больной… Не можете ли вы, посоветовавшись с отцом, выхлопотать на это разрешение?
Выбора нет, из двух зол надо выбирать меньшее. Так решила Екатерина Петровна, и вдруг ей стало невыносимо тяжело расстаться с этим
больным, прикованным к креслу
мужем, с ее домом, со всеми домашними вообще, с этой жизнью, к которой она привыкла, и более чем в сорок лет начинать снова кидаться в неведомое будущее.
Бессознательный бред
больного, горячечные пароксизмы, в связи с продолжавшимся беспокойством, что в их доме нашел себе приют один из «них», как она в третьем лице называла заговорщиков, и боязнь, чтобы это не отразилось на личности боготворимого ею
мужа, сделали то, что нервы молодой женщины окончательно расшатались.
— А как звали этого Хвостова, который служил у моего
мужа? — с видимым желанием переменить разговор, спросила Наталья Федоровна, заметив, что
больной впал в зловещую задумчивость.
Юлия, услыхав о приезде Мари к Вихрову, воспылала нетерпением взглянуть на нее и поэтому подговорила
мужа, в одно утро, ехать в Воздвиженское как бы затем, чтобы навестить
больного, у которого они давно уже не были.
— Ехать-то мне, — начал Павел, — вот ты хоть и не хочешь быть мне отцом, но я все-таки тебе откроюсь: та госпожа, которая жила здесь со мной, теперь — там, ухаживает за
больным, умирающим
мужем. Приеду я туда, и мы никак не утерпим, чтобы не свидеться.
Только под конец
больной удалось уговорить
мужа отправиться на пристань, а вместо себя послать в Мурмос Васю.
Так дело и тянулось день за днем, а к каравану
больная уже чувствовала, что она не жилец на белом свете, хотя этого и не говорила
мужу, чтобы напрасно не тревожить его в самую рабочую пору.
Та никак не могла ее успокоить и, чуть лишь стало светать, побежала за самой Ариной Прохоровной, уверив
больную, что та знает, где ее
муж и когда он воротится.
— Мой
муж больной, никуда не выезжает, — начинает она чуть слышно.
— Мой
муж больной, — повторяет дама, — а меня ни за что не хотел к вам пускать. Вот я ему и говорю:"Сам ты не можешь ехать, меня не пускаешь — кто же, душенька, по нашему делу будет хлопотать?"